Двое остановились. Корабль нависал над ними, заслоняя крупные белые звезды. Тянуло острой морской свежестью и едва уловимым, непонятным запахом – то ли источенных древоточцем корабельных досок, то ли Времени. Майон протянул руку, коснулся щербатого осколка шпангоута, и его край подался под пальцами, неслышно осыпался пылью.

– Это чуточку грустно, – сказала Нида. – Да нет, какое там чуточку… Очень грустно. Такой гордый корабль, такие люди были когда-то, такая война! Неужели все погружается в Лету – подвиги и слава, честь и доблесть? Что ты молчишь? Ведь это как раз для тебя. Троя – плач времени и века, гордость Эллады…

Она говорила что-то еще. Майон не слышал, он ничего сейчас не слышал, мир уплывал вдаль, гасли редкие ночные звуки и звезды, ничто не доходило извне, Вселенная состояла лишь из него самого – накатывало знакомое, проклятое и сладостное, ощущение, предчувствие волшебного мига, мучительного и прекрасного труда, когда неразличимый шум и смутные образы слагаются в слова, слова сливаются в строки, строки превращаются в стихи, и эти стихи – как солнце над головой, и ты чувствуешь себя равным богам.

Почему за десять лет никто и строчки не написал о Троянской войне, самых славных, самых кровавых, самых долгих и самых доблестных сражениях нашего времени? То, что поют аэды-самоучки из увечных воинов, поэзией считаться никак не может – их творчеству никогда не подняться над уровнем солдатских побасенок. К тому же каждый из них описывает лишь свой крохотный кусочек целого, лишь то, что видел со своего места в рядах сражающихся или в лагере, где у него не было ни времени, ни возможности беспристрастно наблюдать. А меж тем здесь необходим именно взгляд с высоты птичьего полета.

Может быть, судьба как раз ему и предназначила стать прославителем Троянской войны? В этом не было избыточного самомнения: он знал, что создает талантливое и нужное людям, но его звездный час еще впереди. Стало быть, самое время – пока живы свидетели и участники, пока не все ветераны ушли в Тартар. Он обретал цель, мир становился желанным и ясным, и, спеша поделиться радостью, Майон сказал: